Единственным человеком, который действительно вытащил моего сына после аварии, была его девушка Оля. Почти два месяца она фактически жила в его больничной палате.
Вчера они расстались, и всё, что она смогла мне сказать, было: «Я больше не могу притворяться. Пусть он сам вам расскажет».
Максим и Оля были вместе ещё со школы. Мы знали её семью, она была рядом на каждом празднике и каждом семейном событии. Со временем мы перестали воспринимать её просто как девушку нашего сына. Она стала почти дочерью.
Когда Максим разбился на мотоцикле, сильнее всего пострадала его нога. Начался долгий путь восстановления. Врачи говорили, что он, скорее всего, снова будет ходить, но никто не мог назвать точные сроки. Одно было ясно: к мотоциклу он больше не вернётся.
Для Максима это было тяжёлым ударом. Он годами мечтал о своей машине, копил деньги, выбирал модель, спорил с нами. Теперь ему приходилось принять, что часть прежней жизни закончилась.
Перед сыном я старалась держаться. А плакала уже на парковке возле больницы.
И всё это время рядом была Оля.
Каждый день после занятий она приходила с сумкой через плечо. Она проводила ночи в кресле возле его кровати, пропускала отдых и почти не уезжала домой. Мы с мужем просили её хотя бы иногда спать нормально, но она только улыбалась и говорила, что хочет быть рядом.
Она даже начала пропускать занятия танцами.
С детства Оля мечтала преподавать танцы. Это было не просто увлечение, а её будущая профессия. Но последние недели она снова и снова выбирала больницу.
Я думала, что рядом с ней мой сын точно справится.
Но вчера мы с мужем услышали крик из его палаты. Это был не обычный спор. Так звучит момент, когда что-то ломается окончательно.
Дверь открылась, и Оля вышла, плача.
Я вошла к Максиму.
— Что случилось?
Он отвернулся к окну.
— Ничего. Мы расстались. Я никого не хочу видеть.
Я догнала Олю возле лифта.
— Простите. Я больше не могу притворяться, — сказала она. — Пусть он сам вам расскажет. Он обязан. Потому что я не могу сделать это за него.
Я спросила:
— Притворяться в чём?
Она посмотрела в сторону палаты.
— Что я остаюсь здесь потому, что сама этого хочу.
После этого она уехала.
Я вернулась к сыну и спросила, что произошло. Максим сказал, что Оля всё преувеличивает. Он говорил, что после аварии ему было страшно оставаться одному, а она сама обещала быть рядом.
Но когда я спросила про танцы, он сразу изменился.
— Причём здесь танцы?
— При том, что она пропускает их уже два месяца.
— Значит, сейчас это не самое важное.
В этот момент я впервые увидела не только моего раненого сына, которого хотелось защитить, а взрослого человека, который решил за другого, что имеет значение в его жизни.
Я спросила:
— Что ты сказал ей вчера?
Максим долго молчал.
Потом признался.
Сначала он просил её остаться ещё на один вечер. Потом ещё на неделю. Когда Оля сказала, что ей нужно вернуться в студию, он напомнил, сколько лет они вместе.
А потом сказал:
«Если ты можешь сейчас уйти танцевать, значит, тебе всё равно, что со мной случилось».
Я почувствовала, как внутри всё опустилось.
Максим достал из нижнего ящика тумбочки тканевую сумку Оли, которую она всегда приносила после занятий, и положил её мне на колени.
Внутри лежали её танцевальные туфли.
— Потому что вчера я попросил её выбрать, — тихо сказал мой сын.
— Выбрать между чем?
Он посмотрел вниз.
— Между мной и танцами.
Тогда я поняла, за что Оля извинялась. Она не сожалела о расставании. Она два месяца скрывала, что оставалась не только из любви, но и потому, что боялась последствий своего ухода.
Максим просил её никому не рассказывать, как часто он требовал, чтобы она пропускала занятия. Он боялся, что все подумают, будто после аварии он стал слабым.
Я спросила, угрожал ли он ей.
— Нет, — ответил он.
Но потом добавил:
— Я сказал, что если она уйдёт, мне незачем стараться на реабилитации.
Эти слова испугали меня сильнее любой ссоры.
Потому что Оля оставалась рядом не только из любви. Она боялась, что если выберет свою жизнь, Максим сделает её виноватой в том, что с ним будет дальше.
Я взяла телефон и сказала, что позвоню ей.
Максим резко остановил меня.
— Мам, не надо.
— Надо. Но не затем, чтобы вернуть её.
Я подняла сумку с её туфлями.
— Это принадлежит ей. И решение тоже принадлежит ей.
Максим закрыл глаза.
А потом произнёс фразу, после которой я поняла: авария была далеко не началом этой истории.
Он признался, что впервые заставил Олю выбирать между ним и танцами ещё до того, как купил мотоцикл.
